Об институте Аналитика Мониторинг Блоги
   
13.07.2004, 12:33


На пороге нового миропорядка: “пост-шоковое и не-трепетное” переосмысление мировой политики


Окончание эпохи биполярности, разрушившее систему ставших привычными за последние пять десятилетий глобальных геополитических балансов, привело к беспрецедентному усилению трансатлантического “полюса”. Ввиду отсутствия “контрполюса” в течение последнего десятилетия ХХ века постепенно оформился концепт монополярного мира. Но утеря общей консолидирующей угрозы практически сразу же обозначила разницу в приоритетах по разные берега Атлантики.

Европейцы отказались от экстремальной “шоковой” геополитики еще после второй мировой войны, распад же соцлагеря привел к окончательной ставке Европы на несиловую интеграцию, сохранение постялтинской секьюритарной системы (позволявшей решать проблемы европейской безопасности во многом за счет США) и параллельное освобождение от американского геополитического патроната. Вашингтон же переориентировал высвободившиеся из биполярного противостояния ресурсы на усиление своей геополитической роли и утверждение глобального лидерства.

В конце ХХ века это выражалось в форме инициатив США, которые поддерживались старыми европейскими партнерами, а геополитические акции проводились в формате постялтинской коллективности. Но уже тогда все четче просматривалась и новая тенденция – Вашингтон тяготился символическим участием Европы и утомительной ооновской процедурой. Кроме того, все чаще американские инициативы шли в разрез со старыми механизмами международной безопасности. Но разорвать это “кольцо легитимности” на тот момент не представлялось возможным.

Ситуация кардинально изменилась с началом геополитического ХХІ века- то есть после “черного вторника” 11 сентября. Американская имперская инициатива переформатирования поля глобальной безопасности сделала ставку на реконструкцию Ближнего Востока в целом и, в частности, современный акцент был поставлен на силовую критику саддамовского режима. Это предоставило Соединенным Штатам беспрецедентный со времен ялтинского баланса мировых сил карт-бланш, который во многом изменил роль ООН, как единственно супер-конвенционального и легитимного субъекта глобальной безопасности. Соединенные Штаты совершили хакерскую атаку секьюритарной ООН-программы путем операции “Шок и трепет”, и последствия этой атаки оказались не только системоразрушительными, но и положили начало созданию новой глобальной программы безопасности. При этом основные вето-игроки ООН были де-факто лишены права голоса в решении ближневосточной проблемы и стали наблюдателями этого процесса. Был нарушен прежний баланс сил, начался поиск нового силового баланса. В этом тектоническом сдвиге будет учитываться не только новая геополитическая роль таких государств как Германия, Франция, Россия, Китай, но и их измененный за 50 лет ресурсно-силовой потенциал. Если новым державам-гигантам удастся укрепить свои геополитические позиции за счет этого потенциала в поле американской секьюритарной инициативы, то следует вести речь о принципиально новой глобальной архитектуре безопасности, в которой полномочия и роли ООН, НАТО, ЕС, G-8 и иных международных систем будут кардинально перераспределены и изменены.

Постбиполярный мир и поле новой секьюритарности

В апреле 1949 года, под звуки американских мелодий был подписан Вашингтонский договор, положивший основу НАТО, именно с этого момента роль лидера в структуре трансатлантической безопасности получили Соединенные Штаты. И до момента исчезновения с геополитической карты восточноевропейской социалистической системы безопасности, воплощенной в Варшавском блоке, трансатлантическая система всецело стремилась составить этому блоку сильнейшую конкуренцию не только в Европе, но и во всем мире. Обе системы медленно, но с определенной уверенностью ассимилировали в себе все больше геополитических единиц. Две структуры безопасности не вели между собой крупномасштабных войн, т.к. применение ядерного оружия делало бы результаты такой войны крайне опасными для выживания человечества, но локальная периферийная конфликтность носила крайне перманентный характер.

Обе системы для поддержания необходимого мобильного боевого уровня требовали колоссальных ресурсов - материальных, энергетических, финансовых, научно-исследовательских, и т.д., но центром кристаллизации этих безопасностей была отработанная годами мощная идеология. На этой идеологии базировались морально-культурные нормы нескольких поколений, привыкших смотреть на пространство внешней политики, как на поле системного, сложного и глубоко проблемного конфликта. И когда варшавская система безопасности распалась, она не просто исчезла, но оставила после себя принципиально новое пространство, которое можно условно назвать – постбезопасным. Не столько с точки зрения отсутствия возможности сохранять и охранять свои границы, сколько в утрате прежних идеологических координат. Это пространство, особенно в фокусе общественного сознания ощутило себя более незащищенным, лишенным прежних гарантий безопасного существования. Именно поэтому практические все бывшие участники Варшавского блока из Центральной и Восточной Европы не имели более приемлемого выбора, как уйти под крышу безальтернативного НАТО. Таким образом, в мире и в Европе, в частности, НАТО стала монополистом по предоставлению услуг военной безопасности. Несмотря на то, что НАТО юридически охватывает север Атлантики, на самом деле система пред-глобальна. Пока, от ее услуг отказываются ядерные Россия, Китай, в определенной мере Индия, т.е. те геополитические гиганты, которые хотели бы видеть систему глобальной безопасности несколько иной, чем презентуемая Трансатлантикой. Но, например, ядерный Пакистан уже стал стратегическим партнером США (с оговоркой “вне НАТО”), хотя, вероятно, эта оговорка носит временный характер.

В этом контексте, Соединенным Штатам было бы невыгодно и дальше проецировать свою демократическую идею в старой логике “холодной войны”. Исчезла актуальность “внешней опасности”, опасности крупномасштабных сражений, с вовлечением массовых армий, при крупнейших сосредоточениях боевой техники. Но вряд ли было бы возможно при этом избежать актуальности “опасности внутренней”, т.е. того, что в последствии стало основным признаком террористической войны. Такая война с точки зрения методов крайне демонстративна, и является прекрасным негативно окрашенным идеологически фактором. Террористический акт не требует специальной подготовки для того, кто бы попытался его оценить эмоционально и понять насколько он опасен и вредоносен. Падение 11 сентября 2001 года двух башен ВТЦ в Нью-Йорке и гибель 5 тысяч мирных, невооруженных, неподготовленных людей – потрясающая демонстрация террористического зла, которое не имеет права на оправдание. После этого Соединенные Штаты не могли уже менять антитеррористическую логику своей новой теории безопасности. Хотя и пытались ее модифицировать, выстраивая “оси зла” или выделяя “режимы-изгои”.

Здесь можно проследить одну интересную историческую тенденцию инертного сохранения дробления секьюритарных систем. Вторая мировая война расколола мир на два лагеря, каждый из которых добивался глобального доминирования его системы безопасности, подавляя военно-политическим и экономическими мерами подобную систему противника. Но в итоге произошло не столь ожидаемое. Обозначился тренд инертного сохранения деления мира на новые секьюритарные полюса. Потребовалось более полувека для эволюционизирования биполярной безопасности к однополярной. Тем не менее, безопасности опять необходима дихотомия. Разные секьюритарные организации, находящиеся на государственном балансе, наподобие ФСБ (клон КГБ) или ЦРУ, продолжают свое существование, выполняют свои функции, однако их цели и ориентиры значительно искажены. Сети агентуры, развед-службы, доведенные до совершенства технологии добывания секретной информации имеют высочайший потенциал обеспечения безопасности, но сами опасности изменили актуализацию, масштаб и географию. Уже не макро-, а микро-опасности постепенно получают контроль над миром. И риск атаки больше не исходит от враждебной системы, а стала методом несистемных операторов. И один из этих методов – терроризм. Терроризм принял тяжелое наследство “негативной секьюритарности”, оказался “по ту сторону” новой безопасности.

В этом смысле очень показателен своеобразный американо-российский антитеррористический союз, в котором обе стороны начинают получать массу преимуществ. Например, преимущества повышения уровня международной легитимности в ведении компаний подобных иракской или чеченской, или же в занятии особых ниш во внутреннем политическом поле элементами и представителями госбезопасности. Таким образом, 11 сентября стали датой, которая задала совершенно новую глубину проблемы глобальной безопасности.

Антитеррористическая логика безопасности сегодня претендует на универсальность. И хотя остаются опасности стихийных бедствий, пандемий, бедности – все это отступает на второй план перед рисками, которые несут несистемные группы, использующие современное оружие, технику и средства связи. Корень проблемы кроется в том, что безопасность, как системное образование не только закрепляется на определенной территории, как это было во времена “холодной войны”, но и стремится к расширению. Кроме этого, система проникает все глубже во все сектора общества. Происходит это, в первую очередь, из-за усложнения методов отслеживания рисков и опасностей террористического техногенного происхождения. Современные военные системы слежения умеют обнаруживать самую “скрытную” технику противника, макро-передвижения его войск, средств и ресурсов. Но на микро-уровне такие методы оказываются малоэффективными. Невозможно следить всегда и за всем. Поэтому процесс не только расширения трансатлантического поля безопасности, но и углубления его станет основным геополитическим трендом первой половины XXI столетия. Не случайно США сегодня с особой настоятельностью требуют от партнеров по НАТО “демократизации Ближнего Востока”. Демократизация и демократические стандарты ведения внешней и внутренней политики – ключ к решению глубинных проблем глобальной безопасности. Абсолютизируя процесс, можно утверждать, что пока в мире будет оставаться хотя бы один не-демократизированный регион, именно он будет являться носителем потенциальных источников глобальных рисков и опасностей.

11 сентября 2001 года стало отправной точкой в формировании новой геополитической реальности, явно обозначив антитеррористический формат новой системы глобальной безопасности. Старая же система неизбежно должна была измениться после “черного вторника”. Соединенные Штаты получили беспрецедентный карт-бланш со стороны международных структур (ООН, НАТО) и колоссальный кредит международной легитимности своих антитеррористических действий. В итоге американская “акция возмездия” в Афганистане стала скоординированной акцией западного мира в целом. Новая антитеррористическая платформа позволила задать иной, более комфортный для Вашингтона формат геополитических конфигураций, сделала возможным включение в формирование новых коалиций России, до этого принципиально дистанцировавшейся от западных геополитических проектов. На определенный период именно Москва обозначивалась в качестве ключевого (наряду с Европой) глобального партнера США в новых постманхеттенских условиях.

Начало иракской войны поставило под сомнение цементирующий потенциал глобальной террористической угрозы и актуальность старых схем безопасности в смысле решения геополитических задач нового порядка, ставших приоритетами Белого Дома. Антитеррористическая консолидация постепенно нивелировалась самим ходом иракской операции. В то же время вырисовывалась совершенно иная мотивация миротворческой деятельности, которая уже не умещалась в антитеррористическую логику.

Наряду с контентом этой деятельности претерпели существенные изменения ее приоритеты и конечные цели. Формат иракской акции, заданный американцами, изначально предполагал достижение более масштабных (чем обладание энергетическими ресурсами Ирака) успехов и более глубинных (чем локальные победы в борьбе с глобальным терроризмом) геополитических сдвигов. В то же время, американская операция в Ираке поставила перед евроатлантическими партнерами США вопрос о дальнейшей судьбе НАТО, пересмотре существовавших схем безопасности и выработке собственных механизмов активного глобального геополитического участия.

Контуры постиракского мира

В преодолении наметившегося евроатлантического раскола решающую роль сыграл ряд объективных тенденций, которые начали просматриваться во время иракской операции американцев. Первой из них, безусловно, стало непрогнозируемое американской администрацией развитие иракского сценария, вылившееся в ослабление ресурсных позиций Соединенных Штатов и кризис внутренней и международной легитимности. Второй является осознание Европой собственной невключенности в заданный американцами новый глобальный формат. Европейцы были вынужд ены искать и новые схемы взаимодействия с США, и новые механизмы глобального участия.

Североатлантический альянс, являющийся военно-политической “оболочкой” Старого Света, в ближайшем будущем не сможет быть заменен европейским военно-политическим блокированием. Принцип европейской консолидации был другим - экономическим и культурно-гуманитарным, однако, сама возможность такой гармоничной интеграции обеспечивалась делегированием секьюритарных полномочий Соединенным Штатам. Собственные же проекты, такие как расширение Евросоюза, вовлечение постсоветского пространства в свою культурно-гуманитарную орбиту в постиракских условиях будут иметь региональный (континентальный) характер. В свою очередь НАТО остается пока единственным более-менее эффективным инструментом глобального участия Европы. Поэтому в обозримой перспективе геополитическая игра Евросоюза не станет глобальной без участия в американских геополитических проектах.

Принятие новой резолюции означало конец постманхеттенской неопределенности. США осознали на данном этапе свою неспособность решать проблемы глобального масштаба в одностороннем порядке и пошли на реализацию коллективного сценария. Но эта неспособность носит ситуативный (ресурсный) а не концептуальный характер. Признание же новой глобальной реальности, ставшей креатурой Соединенных Штатов, уже состоялось.

Ключевым моментом в судьбе постиракского мира стала юридическая легитимация постфактум состоявшейся де-факто ликвидации потенциально опасного, дестабилизирующего ближневосточный регион режима. Поэтому новый коллективный иракский сценарий не изменит в корне глобального баланса сил, складывающегося пока в пользу США. Миротворческие инициативы американцев вполне могут сочетаться со старым форматом коллективной безопасности, однако функциональная роль этих структур будет постепенно трансформироваться. Выработка постиракских правил игры потребует решения дилеммы ООН – НАТО в смысле формата новой “коллективности”. Стоит предполагать, что функциональным военно-политическим инструментом будет оставаться НАТО, в то время как ООН станет главным легитимирующим инструментом. Поэтому подвижки в сфере евроатлантической кооперации в сторону возобновления коллективной безопасности и ответственности в институциональном контексте стоит рассматривать не как возврат к ООН, а как “полувозврат” к НАТО или постиракскую модернизацию НАТО. В ближайшее время можно ожидать выстраивания новой постиракской конфигурации партнерства, которая потребует согласования правил евроатлантической игры, обеспечивающих активное геополитическое участие Европы и сохранение стратегической инициативы США.

Кроме того, вполне возможно, что на фоне сохраняющейся региональных противоречий (Россия – НАТО, США – Россия, США-ЕС), параллельно будет прорисовываться новый тренд – расширение круга глобальных партнеров Соединенных Штатов. В силу того, что именно они сейчас являются основными законодателями глобальных смыслов, весь глобальный контекст будет постепенно изменяться в поиске нового цементирующего фактора. Им может стать не просто террористическая угроза, а сама среда, откуда эта угроза исходит.

Речь идет о полноценном цивилизационном разломе между сравнительно благополучным, успешным миром и неблагополучными нестабильными регионами. И в этом смысле противоречия между США и Европой, США и Россией представляются внутрисистемными. Они со временем могут быть нивелированы новой угрозой - цивилизационно чуждым и потенциально опасным “третьим миром”.

“Третий мир” в глобальном смысле и есть тот “потенциально опасный регион”, который периодически напоминает о себе локальными вспышками нестабильности и является источником нового зла - терроризма. Но победа над этим злом на сегодняшний день стоит гораздо дороже, чем просто война. Американцы берут курс не на ликвидацию глобальных террористических сетей, а на перестройку локальных сред, в которых складываются предпосылки для их появления.

Поэтому постиракская конфигурация глобальной безопасности может провести водораздел между системным мировым “Севером” и несистемным, чрезвычайно пестрым в социально-политическом и цивилизационном смысле “Югом”, в то время как западно-восточная система координат будет постепенно утрачивать актуальность. Такой своеобразный секьюритарный “союз богатых и небедных” может стать закономерным результатом расширения геополитической орбита “золотого миллиарда” за счет оформляющегося “серебряного”.

В таком контексте оптимальной секьюритарной моделью представляется симбиоз американской военной машины, экономико-гуманитарного потенциала Евросоюза и геополитического ресурса Евразии. Ключевым мегатрендом обозримой перспективы вполне может стать создание пока неформального своеобразного “Северного кольца” безопасности, предполагающее подключение новых игроков помимо Европы (возможно, трудно прогнозируемых на сегодняшний день).

Ирак в контексте постсаддамовского суверенитета

Ставки американцев уже сделаны на “постирак”, иракская реконструкция – всего лишь этап в становлении нового глобального баланса сил. Взгляды ключевых и потенциальных партнеров США также обращены в постиракскую перспективу. Однако этот сценарий не сдвинется с мертвой точки, пока не будут решены проблемы стабилизации и становления нового Ирака.

На сегодняшний день Ирак сфокусировал на себе весь комплекс глобальных противоречий и в то же время - глобальных перспектив. От того, сконцентрирует ли он на себе весь “миротворческий негатив”, или станет прецедентом сравнительно удачной и перспективной военно-гуманитарной акции зависит актуальность заданной американцами глобальной динамики, перспективность новых коллективных схем безопасности. Станет ли Ирак действительно суверенным и безопасным государством или войдет в число не реализовавшихся государств, “государств-неудачников” - вот главный вопрос, стоящий перед ключевыми геополитическими игроками.

Включение в иракскую игру ООН и НАТО в первую очередь решило проблемы лигитимации американской военно-гуманитарной интервенции и проблемы диверсификации ресурсного участия в иракской реконструкции. И лишь в последнюю очередь - проблемы его стабилизации. В свою очередь сценарии, по которым она может развиваться как никогда поливариантны.

Социально-политический и религиозно–психологический фундамент, на котором будет выстраиваться новый инфраструктурный костяк Ирака, представляется не самым благоприятным для положительной динамики. Перспективы успешности/не успешности ближневосточного эксперимента сейчас еще более туманны, чем полтора года назад, на момент вторжения американцев. Подобная неопределенность обусловлена целым неблагоприятных стартовых условий как сугубо иракского, так и “приобретенного” характера.

1. Западный мир пока не смог дать иракцам того, чего от него ждали полтора года назад. На смену ожиданию обновления пришло разочарование, социальная апатия и ксенофобия.

2. Ключевой элемент демократизации - гражданское общество находится в зачаточном состоянии. Его формирование было осложнено продолжительным периодом авторитарного правления Саддама Хусейна, а на сегодняшний день - отсутствием минимальных экономических предпосылок.

3. Ирак впервые серьезно столкнулся с международным терроризмом. Старая система, несмотря на все ее издержки, обеспечивала национальную безопасность гораздо эффективнее, чем коалиционные силы. С другой стороны, маловероятно, что новое национальное правительство сможет преодолевать эти негативные тенденции более эффективно без сил коалиции.

4. Можно предполагать, что ответом на курдский вопрос вряд ли станет расширение политического участия этнических курдов в иракских структурах.

5. Проблема выстраивания суннитско-шиитского межконфессионального баланса также остается по-прежнему открытой.

Подходящий момент для старта реконструкции был упущен: постсаддамовский инфраструктурный вакуум не был заполнен полноценной иракской альтернативой. Ирак без Саддама оказался в ситуации, когда нежелание подчиняться сценариям, навязываемым извне, сосуществует с неспособностью реализовать самостоятельный сценарий. Функцию стабилизирующего системного костяка (пусть с большими издержками и низкой эффективностью) выполняют (и в ближайшее время будут выполнять) оккупационные силы.

Новое правительство, легитимность которого строится на внешних факторах, скорее всего не сможет самостоятельно решать весь комплекс социально-экономических проблем, одновременно преодолевая внутренние этнокультурные и межконфессиональные противоречия. Поэтому необходимость в пролонгации иностранного военного присутствия может возникнуть по объективным причинам (такая возможность обозначена новой резолюцией).

В иракском обществе сформировался не конструктивный, а экстремистский социальный настрой. В тоже время, на формирование новой собственной социальной инфраструктуры у Ирака нет ни времени, ни необходимых для этого ресурсов: отсутствует внутрисоциальный консенсус, нет пока и консолидирующего лидера, способного этот консенсус сформировать.

Главный внутриираский вопрос ближайшего времени может быть сформулирован так: смогут ли национальные выборы сформировать политическую конфигурацию, способную обеспечить стартовые предпосылки для становления стабильного и демократического государства. С позиции геополитических игроков, которые в ближайшее время будут патронировать иракский процесс, Ирак – тот случай, когда мир будет стоить гораздо дороже, чем война. И США, и их евроатлантические партнеры уже сейчас осознают, что демократизация восточного общества выйдет за пределы определенных на сегодняшний день хронологических рамок и предполагаемой экономической сметы. Потому вопрос о государственническом потенциале собственно Ирака и переходе страны в формат самодостаточной (то есть, не требующей периодических дорогостоящих корректировок) системы является одним из основных в постиракской повестке дня не только для иракцев, но и для американцев и для их партнеров.

Евросоюз: дефицит военно-политического контента

Европейская консолидация вошла в стадию конституционного оформления общесоюзных правил игры. Этот вопрос стал особенно актуальным ввиду инкорпорирования новой европейской десятки. В свою очередь, иракский прецедент и расширение геополитической орбиты ЕС за счет новых соседей потребовал от европейцев выработки какой-то консолидированной концептуальной платформы. С этой задачей европейцы пока справились на тактическом уровне, нивелировав “сепаратистские” амбиции Испании и некоторых младоевропейцев. Но предпосылок для решения стратегических проблем, несмотря на успешное окончание длительного и непростого конституционного процесса, не так уж много.

1. В экономико-гуманитарном и социально-политическом плане Евросоюз остается крайне негомогенным, он очень далек от консолидации. Несмотря на то, что выборы в Европарламент продемонстрировали практически повсеместное недоверие к национальным правительствам, не это является ключевым европейским трендом. Гораздо важнее, что они не оправдали политических ожиданий Брюсселя, продемонстрировав высокую степень абсентеизма европейцев. Вполне очевидно, что Европа, осознавая себя цивилизационной общностью, не идентифицирует себя на сегодняшний день как общность политическую. Общеевропейские интеграционные тренды в большинстве случаев рассматриваются национальными государствами сквозь призму национальных же проблем.

В то же время, государства, представляющие структурный и ресурсный костяк ЕС заинтересованы в более глубокой интеграции, выходящей за рамки логики - “национальные компетенции в обмен на социально-экономические стандарты”. Для оформления Европы в качестве глобального геополитического актора помимо всего прочего необходимо создание “Европейского союза граждан”, то есть транснационального общеевропейского гражданского общества. Пока же старт новой волны интеграции (которая виделась и как инструмент усиления глобальной роли Старой Европы) можно считать стартом юридическим.

2. Старая Европа до сих пор вынуждена конкурировать с Россией (активизировавшейся на постсоветском пространстве) и Соединенными Штатами, ведущими свою игру и в российском поле, и в младоевропейском секторе. С Россией европейцы смогли выстроить сравнительно устойчивую систему “энергетического соседства”, (предполагающую как минимум, предсказуемую позицию Москвы по расширению геополитической орбиты ЕС и НАТО). Однако конкуренция в этих секторах с США далеко не всегда складывается в пользу Брюсселя.

3. Евросоюз испытывает дефицит политического и военного контента интеграции, что особенно четко обозначилось в ходе иракской войны. Европейцы почувствовали, насколько их безопасность замкнута на цепочке НАТО – Вашингтон. Возможность адекватного экономическому ресурсу глобального участия ЕС также замыкается на американской военно-политической машине.

Европейская дилемма заключается в том, что Брюссель заинтересован в “глобальности” своей геополитики, но избегает “глобальности” своей безопасности, связанной с издержками, воспринимаемыми теперь теми же США как должное. Несмотря на кардинальные изменения глобального контекста (после распада старой биполярной системы глобальных балансов), проблема американского секьюритарного протектората остается актуальной для Старой Европы. Поэтому в обозримой перспективе Евросоюз будет (в той или иной форме) участвовать в американских геополитических проектах ради обеспечения своей безопасности и собственно европейского глобального участия.

Кардинально изменить ситуацию Евросоюз сможет лишь постоянно усиливая свой военно-политический скелет, хотя в новом формате коллективной безопасности необходимость в этом может утратить остроту. Для этого США будут выстраивать альтернативную поляризацию, способную нивелировать наметившуюся поляризацию по линии Брюссель-Вашингтон. Можно ожидать, что в обозримой перспективе концепт “общего цивилизационного врага” будет вновь актуализирован.

G8: еще один формат интеграции?

Как и стамбульский саммит НАТО, так и саммит G8 на Си-айленде показали, что даже для Соединенных Штатов существуют правила ведения политики безопасности и даже для американского руководства актуальными являются мнения их коллег по “клубу G8”. Сама явка американского президента на саммит G8, в одном формате с Германией, Францией, Италией и Россией (в противовесе с американоценрированными Великобританией и Канадой), - это не просто его вежливая уступка, а необходимая процедура. Ее необходимость была продиктована теми же параметральными данными, что вынудили англо-саксонский блок пойти на конвенциональную резолюцию ООН по Ираку. В этом свою роль сыграла не только настойчивость “Тройственного союза XXI века” Франции, Германии и России, но и фактор ресурсного предела, когда втягивание американской военной машины в иракскую игру бьет по экономическому позиционированию Соединенных Штатов. В эпоху евро-долларовых соревнований у США нет особого желания платить за европейскую безопасность, равно как и ЕС не приветствует военно-политическую американизацию Европы. В этом контексте стоит отметить, что лидеры стран НАТО в Стамбуле одобрили решение о передаче миссии по поддержанию мира в Боснии в ведение Евросоюза. К концу 2004 года Силы по стабилизации (СФОР) будут заменены контингентами стран ЕС, командование которых будет осуществлять специальный штаб в Брюсселе, созданный при ведомстве Верховного представителя ЕС по внешней политике и безопасности. Это недвусмысленное обозначение в общей трасатлантической платформе безопасности европейской секьюритарной площадки, что подразумевает и ограничение развертывания сил североамериканского сектора НАТО. Для пост-биполярной Европы старый натовский слоган “to keep the USA in Europe, the Soviet Union - out and Germany – down” потерял свою актуальность.

Пока у ЕС-руководства мало пространства для самостоятельного маневрирования, поэтому еще на предыдущем саммите “большой восьмерки” во французском Эвиване Ширак позволил себе инициировать проект “расширенного диалога”. Здесь снова ключевую роль сыграл современный геополитический тренд расширения. Включение новых игроков-гигантов в уже практикующуюся модель “мирового правительства”, бьет по гегемонии США, но становится шансом для отстающих игроков, но обладающих не меньшими внешнеполитическими амбициями.

Поскольку раут G8 состоялся ранее стамбульского саммита, то репетиция по иракскому вопросу состоялась в предсказуемом формате. Ни Франция, ни Германия – как коллеги США по НАТО – не поддержали “американский стандарт” демократизации Ближнего Востока. Но общие согласия коснулись безопастностной регуляции Африки. Возможно, африканский формат сотрудничества даст позитивный ход делу демократического переформатирования Ближнего Востока. Ведь пока этот регион сочетает в себе неподъемную массу проблем, которые не могут быть решены на данном витке разновекторного понимания перспектив его развития. В частности разновекторность базируется на принципиальных расхождениях в отношении распределения нефтересурсов региона. Разумеется, что геополитическая “приватизация” Соединенными Штатами этих нефтеисточников не входит в планы остальных участников биг-8.

Саммит НАТО: внутренние дисбалансы – внешнее расширение

На саммите НАТО были озвучены намерения проводить политику на тесное сотрудничество по вопросам общей безопасности с Европейским союзом и государствами в Европе, включая Россию и Украину, а также со странами Центральной Азии и Кавказа, Средиземноморского региона и Большого Ближнего Востока. Как видно, обозначены ключевые на сегодня для трансатлантической системы страны и регионы. Это означает военное осваивание этих территорий. Образно говоря, идет “мирная война”, происходит “мирное завоевание” ранее вражеских территорий. Без единого выстрела войска НАТО “заняли” бывшие страны социалистической системы Польшу, Чехию и Словакию, Венгрию, Словению, Болгарию и Румынию, страны Прибалтики – подошли вплотную к границам России. Минимальные, в сравнении с натовским масштабом, контингенты Российской федерации в Грузии и Молдове оказались в негативном списке НАТО. И, вероятнее всего, этим было продиктовано отсутствие российского президента на саммите. Путин не просто проигнорировал это мероприятие. Скорее всего, он прекрасно понимает объективность тренда расширения североатлантической безопасности на Восток, его укрупнения и укрепления. По сути, лидер Кремля не пожелал иметь проигрышную полемику со своими партнерами по глобальному антитеррористическому лагерю сил, которая касается вывода российского военного контингента из Молдавии и Грузии. В новой исторической реальности, в новых параметрах безопасности у России слишком мало аргументов в пользу выстраивания какого-то особого региона безопасности, будь он непосредственно российский или, допустим, восточноевропейский. Поскольку, это было бы явной инертной идеей духа варшавскоблочной эпохи. К тому же, Украина не делает ставки на “сопротивление” и сохранение своей особой секьюритарной ниши в Европе.

Удастся сохранить Москве присутствие своих контингентов в Грузии и Молдове или нет, от этого мало зависит раскладка безопасности в восточноевропейском регионе. Важнейшей западной секьюритарной проблемой России остается Украина и ее позиционирование в поле европейской безопасности. Пока России не удается создать с Украиной единое пространство, речь идет не только о ЕЭП, но и о военном едином пространстве, едином пространстве безопасности. Экономически Украина буквально “подсажена” на российские энергоносители и остается в недиверсифицированном поле. Известно, что в этом смысле европейский опыт успешно оперирует техникой взаимодополняемости энергоисточников и Украина, как государство признающее европейское право, европейские методики регуляции политической, социальной и экономической систем, идет навстречу данным стандартам и будет вынужденно осваивать практики диверсификации своих энергоисточников. Поэтому, эти тенденции говорят о возможности и важности для Украины большого восточно-европейского геополитического тренда выделения ее из сферы российского военного влияния в сферу НАТО, а из российской экономической сферы в сферу ЕС. Разумеется украино-российские контакты сохранятся, но станут гораздо более опосредованы.

Общая тенденция антитеррористического порядка такова, что ведет к конструированию единого поля глобальной безопасности. Но войти в это поле можно в разностатусных позициях и разновесовых категориях. Это и было одной из основных интриг саммита. Кремль считает на сегодня недопустимой безответную критику в адрес российской безопасности, ведь это влечет серьезные статусные потери и причиняет ущерб легитимности России в поле глобальной внешней политики. Но московское руководство не обладает объемом легитимности и рычагов международного влияния, что позволили бы ему определять какие-либо натовские решения. Хотя Россия крайне заинтересована скорейшим вступлением в силу адаптированного Договора об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ), а также уровнем сотрудничества между Организацией Договора о коллективной безопасности и НАТО. Однако разностатусность этих секьюритарных союзов слишком велика для того, чтобы говорить о действенной глубине их контакта. Вполне понятна, по этому поводу уверенность госсекретаря США в том, что центр тяжести отношений с Россией, несомненно, сместится к проблемам экономики, торговли и инвестиций.

Осталась открытой иракская внутренняя дилемма НАТО. Решения пражского саммита о необходимости принятия резолюции ООН по Ираку выполнены и Соединенные Штаты получили свою львиную долю легитимизации в иракской теме. Хотя Франция и Германия не отказываются от постсаддамовского урегулирования ситуации в ближневосточном регионе, но принципиально настаивают на своем контингентном неучастии. Непредоставление для реконструкции постсаддамовского Ирака своих военных контингентов для Франции и Германии остается принципиальным вопросом. И в этом заключается двойной подтекст: наличие франко-германского геополитического тандема в качестве противовеса американскому гегемонистскому стилю ведения внешней политики, а так же сохранение за НАТО статуса коллективного субъекта трансатлантической безопасности, без втягивания его принципов в американскую логику толкования антитеррористического мира.

Для Украины вопрос членства в блоке это вопрос, как времени, так и национальных элитных ротаций. Несмотря на то, что внешне НАТО акцентирует украинское руководство на соблюдении принципов демократии, имплицитно подразумевается смена правящих элит в Украине. Хотя сегодня Украина уже де- факто работает в одном иракском формате с США, Испанией, Польшей. И это уже участность, погруженность в НАТО. Новая национальная элитная конфигурация даст дополнительный бонус легитимности для ускорения этого процесса. Это вполне объективная установка со стороны руководства НАТО, которому небезынтересна внутринациональная элитная стабильность и военно-блоковая ее ориентированность не на российской поле безопасности, а на трансатлантическое. Поскольку именно эта установка есть руководство к действию для любого из участников блока. Властедержащие элиты этих стран понимают, что руководствоваться принципами единого трансатлантического демократического стандарта во внутренней политике – выгодная внешнеполитическая тактика.

“Глобальные” электоральные циклы

Трендом 2004 года, который, по сути, завершит постманхеттенский глобальный цикл, может стать усиление влияния внутриполитических процессов в некоторых государствах на общую глобальную динамику. Текущий год богат на такие события, но электоральные кампании, которым еще предстоит состояться, несут в себе не меньшую геополитическую интригу.

Результатом парламентско-президентского цикла в России стало утверждение и усиление курса на активную интеграционную игру в Евразии, проявляющегося в форсировании создания альтернативного Брюсселю континентального центра интеграции. Судя по всему, действия России будут сконцентрированы в поле “восстановления глобальной роли”. Однако, в этом смысле собственно российский набор геополитического инструментария представляется достаточно ограниченным. Москве в той или иной форме придется включаться в новые коллективные схемы безопасности. В таком контексте сохранить “альтернативность” своих евразийских проектов будет непросто.

Парламентский цикл в Индии не только вернул к власти политическую династию Ганди, но и привел к пересмотру геополитических приоритетов. В глобальном контексте важным выглядит идея создания новой азиатской оси (Дели – Пекин - Токио), отвергавшаяся бывшей партией власти, была воспринята новым индийским правительством. Индия акцентировала внимание на том, что проект не является контрамериканским или контревропейским: об этом косвенно может говорить и смещение акцентов внешней политики в пользу нормализации отношений с Пакистаном (который является “стратегическим партнером США вне НАТО”). Активизация же трехстороннего диалога может стать “предстартом” новой интеграционной волны в Азии и первым шагом к созданию нового азиатского треугольника.

Президентский цикл в США не изменит в корне геополитической стилистики Вашингтона, хотя определенная ее корректировка неизбежна. Но эти изменения во внешнеполитической стилистике может вылиться лишь в усиление одних составляющих и ослабление других. Вероятно смещение акцентов во внутренней политике. Однако, “республиканский” формат внешней политики, заданный Манхеттеном и откорректированный иракской войной, скорее всего, останется неизменным.

Практически совпадающая по времени президентская кампания в Украине имеет серьезные шансы завершить постсоветский геополитический цикл. С другой стороны, не меньшей представляется вероятность того, что она может дать толчок пока “зависшей” евразийской интеграции. Кроме того, украинские выборы во многом определят не только судьбу российских региональных инициатив, но и дальнейший сценарий неизбежного включения постсоветского пространства в новую систему глобальной безопасности.

Заключение

Несмотря на многие геополитические разночтения, расхождения и принципиальные позиции, которые можно обнаружить в глобальном диалоге между ведущими игроками США и ЕС, а также Россией, следует отметить, что 2001 год стал отправной точкой для ментального интегрирования северного “кольца империй” в поисках общих путей секьюритарной демократизации фактически всех регионов мира. И на сегодня к этому процессу подключаются все те, кто осознал, что посмодернистская хаотичность сталкивающихся культур-цивилизаций подготовила новый этап – этап прозрачной безопасностной геополитики с общими демократическими стандартами. Различные нации, культуры и религии все больше убеждаются, что силовое сопоставление ресурсов ведет к постепенному и неизбежному их истощению и уводит от основных целей и задач – благополучного развития всех участников секьюритарной демократизации. Европа, уставшая от войн и сформировавшая новый социально-культурный генотип – мирного экономического процветания, становится своеобразным сдерживающим фактором для военно-политической демократизаторской стилистики США. Россия пока еще не стала той критической геополитической массой, которая готова презентовать свою теорию безопасности, в ее позициях еще слишком влиятельны реванш-проекты, комплексы “проигравшего” и роль секонд-субъекта большой геополитики.

Создание новых региональных интеграционных платформ, обозначившееся в глобальной повестке дня достаточно четко, вполне может стать в обозримой перспективе еще одним глобальным трендом. Однако подобные интеграционные блоки можно рассматривать не как локализующиеся региональные “центры силы”, а как элементы более масштабной системы глобальной безопасности – многоукладной, неоднородной, и в то же время биполярной. Платформой новой биполярности вполне может быть не идеологический, а цивилизационный фактор, полюсами – не супердежавы, а системный и несистемный мир.

Проекты, “не альтернативные” США и Европе, (такие как, например, наметившийся азиатский треугольник) будут развиваться в русле максимального включения в новый глобальный контекст. Расширяя собственное поле безопасности, они будут усиливать свое “долевое” глобальное участие. “Контрпроектность” с приоритетами “невключения” (или опосредованного полувключения) в новые секьюритарные конфигурации будет постепенно выпадать из формирующегося глобального контекста новой биполярности.

Период 2001-2004 стал временем кристаллизации новой формулы коллективной безопасности. Актуализировав антитеррористическую консолидацию, он трансформировал ее в более широкий и масштабный концепт - превентивных гуманитарных интервенций, направленных на стабилизацию потенциально опасных регионов. Соединенным Штатам, глобализирующим свою национальную безопасность, постепенно удается сделать эту идею смысловым контентом новой коллективной игры.

В течение этого периода была не только демонтирована старая система глобальных балансов, но и созданы предпосылки для формирования новой коалиционности, что было невозможным ни в постялтинских, ни даже в постманхеттенских условиях. Эта новая коалиционность сможет обеспечить условия для формирования более либеральных правил секьюритарной кооперации. Уже сегодня эти правила выстраиваются не в логике “земле-” или “водораздельности”, а в логике формирования “поясов стабильности” и постепенного втягивания в цивилизационную орбиту благополучного мира ресурсно и структурно готовых к этой кооперации регионов. Именно в таком формате новая система геополитических балансов сможет способствовать расширению глобального поля безопасности.




Предыдущие материалы из раздела
Иран вне санкций: как изменится глобальная игра
05.04.2015, 17:05
В четверг на мировом энергетическом рынке произошла своего рода революция, последствия которой будут проявляться не один год, и не только в сфере ...
Шантаж Яценюка
07.07.2014, 13:30
Политолог Вадим Карасев раскрывает сложные отношения между правительством и Верховной Радой. — Почему между Кабинетом министров и парламентом ...
На ближайших выборах Порошенко и Ляшко могут поделить избирателей между собой, – Карасев
02.07.2014, 13:08
Основной вопрос сегодняшней политической повестки – это способ разрешения конфликта на востоке. Об этом заявил директор Института глобальных ...
Російська імперія доживає своє – Карасьов
02.07.2014, 13:05
Гості «Вашої Свободи»: Вадим Карасьов, директор Інституту глобальних стратегій; Леся Яхно, директор Інституту національної стратегії ...
В Донецке прошли первые переговоры официальных представителей Украины, России, ОБСЕ и лидеров ополченцев
24.06.2014, 12:39
На переговоры в здание донецкой облгосадминистрации, по сообщению «РИА Новости», прибыли посол России в Киеве Михаил Зурабов, спецпредставитель ...
Экспертный совет: Когда пройдут парламентские выборы?
23.06.2014, 13:16
Директор Института глобальных стратегий Вадим Карасев называет равными шансы того, что перевыборы в ВР пройдут осенью этого года или весной будущего: ...
Аналитика
 Архив